3. Люди
Нащупывать границы
На стеклянных стенах внутри современных зданий всегда есть заметные наклейки, чтобы мы о них не ударились. В отношениях людей стены, за которые нельзя заходить, как правило, абсолютно невидимы.
МЫСЛЕННЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ срабатывают раньше, чем реальные. Это любимая тема всех авторов мотивационных книг, слоганов и картинок. Результат наших действий ограничен общественным мнением, воображением, жизненным опытом.
Откушу от пирога авторов-мотиваторов и перескажу вам три притчи.
Притча о лягушках. Смелые лягушки лезли на гору. Все прочие бескрылые животные собрались внизу и кричали: «Это же невозможно! До вершины не добраться! Вы все упадете!» И действительно, лягушки начали слабеть и срываться. Почти все упали, но одна карабкалась и карабкалась — и добралась до вершины. Каков был секрет ее «невозможного» достижения? Глухота. Она не слышала, что цель недостижима, и поэтому не думала об этом.
Притча о змее. Крестьянин возвращался из другой деревни затемно и увидел на дороге силуэт змеи. Та затаилась и лежала без движения. Крестьянин испугался, встал как вкопанный и уставился на змею. Он не решался обойти ее, прогнать или убить. Так и стоял, пока не подошел другой путник, у которого был фонарь. При свете оказалось, что крестьянин принял за змею кусок каната.
Притча о слоне. Маленького слоненка хозяин привязывал веревкой, чтобы тот не сбежал. Веревка была тонкой, но слоненку не хватало сил ее разорвать. Он дергал ее, дергал — и смирился. Когда он стал большим сильным слоном, хозяин продолжал привязывать его той же веревкой. Слон мог легко порвать ее, но не рвал. Ведь у него была отличная память.
Главная мораль притч одинакова: кто ориентируется на ограничения, воздвигнутые в голове, тот далеко не продвинется.
Это касается и взаимодействий с людьми.
Откушу от пирога авторов-мотиваторов и перескажу вам три притчи.
Притча о лягушках. Смелые лягушки лезли на гору. Все прочие бескрылые животные собрались внизу и кричали: «Это же невозможно! До вершины не добраться! Вы все упадете!» И действительно, лягушки начали слабеть и срываться. Почти все упали, но одна карабкалась и карабкалась — и добралась до вершины. Каков был секрет ее «невозможного» достижения? Глухота. Она не слышала, что цель недостижима, и поэтому не думала об этом.
Притча о змее. Крестьянин возвращался из другой деревни затемно и увидел на дороге силуэт змеи. Та затаилась и лежала без движения. Крестьянин испугался, встал как вкопанный и уставился на змею. Он не решался обойти ее, прогнать или убить. Так и стоял, пока не подошел другой путник, у которого был фонарь. При свете оказалось, что крестьянин принял за змею кусок каната.
Притча о слоне. Маленького слоненка хозяин привязывал веревкой, чтобы тот не сбежал. Веревка была тонкой, но слоненку не хватало сил ее разорвать. Он дергал ее, дергал — и смирился. Когда он стал большим сильным слоном, хозяин продолжал привязывать его той же веревкой. Слон мог легко порвать ее, но не рвал. Ведь у него была отличная память.
Главная мораль притч одинакова: кто ориентируется на ограничения, воздвигнутые в голове, тот далеко не продвинется.
Это касается и взаимодействий с людьми.
На прошлой работе я по совместительству был главным редактором журнала подразделения. После меня статьи утверждала куратор, после нее — руководитель подразделения. Я отвечал за качество, куратор — за идеологию. Журнал должен был развлекать, учить и мотивировать.
Сначала мы с куратором и авторами составляли план нового номера. Решали, какие темы осветить, под каким углом и в каких выражениях. Потом шли творить. Я получал материал от авторов, редактировал и сразу же цензурировал. Показывал куратору, и с нею проверял, не осталось ли чего запрещенного. После этого мы вдвоем шли к руководителю и слушали его замечания.
Самоцензура была обоснованной, это все-таки корпоративный журнал. Но часто мы с куратором стремились предугадывать замечания. Цензура «на упреждение» угнетала. Казалось, что мы бегаем в загоне со стеклянным ограждением, но не по всей доступной площади, а по лоскуту, который хорошо изучили. Да, получая критику, мы уже нащупали несколько участков ограждения, но в остальном ограничили лоскут собственными опасениями: «Наверное, здесь стекло. Проверять не будем, чтобы об него не удариться».
Один автор принес кроссворд из профессиональных терминов. Три слова показались мне конфиденциальными, но я решил не удалять их раньше времени. Куратор посмотрела на кроссворд и тоже отметила эти три слова:
— Давай их уберем. Руководитель все равно не пропустит.
— Считаю, можно показать и так. Вдруг ошибаемся?
Я убедил ее стукнуться головой о предполагаемое стекло. Мы понесли журнал руководителю. Изучив кроссворд, он нахмурился:
— Вы куда смотрели? И чем думали? Вот слово и вот. Эти два нельзя пропускать.
На обратном пути куратор грустила:
— Все-таки по шапке получили.
— Зато сохранили одно слово из трех.
Сначала мы с куратором и авторами составляли план нового номера. Решали, какие темы осветить, под каким углом и в каких выражениях. Потом шли творить. Я получал материал от авторов, редактировал и сразу же цензурировал. Показывал куратору, и с нею проверял, не осталось ли чего запрещенного. После этого мы вдвоем шли к руководителю и слушали его замечания.
Самоцензура была обоснованной, это все-таки корпоративный журнал. Но часто мы с куратором стремились предугадывать замечания. Цензура «на упреждение» угнетала. Казалось, что мы бегаем в загоне со стеклянным ограждением, но не по всей доступной площади, а по лоскуту, который хорошо изучили. Да, получая критику, мы уже нащупали несколько участков ограждения, но в остальном ограничили лоскут собственными опасениями: «Наверное, здесь стекло. Проверять не будем, чтобы об него не удариться».
Один автор принес кроссворд из профессиональных терминов. Три слова показались мне конфиденциальными, но я решил не удалять их раньше времени. Куратор посмотрела на кроссворд и тоже отметила эти три слова:
— Давай их уберем. Руководитель все равно не пропустит.
— Считаю, можно показать и так. Вдруг ошибаемся?
Я убедил ее стукнуться головой о предполагаемое стекло. Мы понесли журнал руководителю. Изучив кроссворд, он нахмурился:
— Вы куда смотрели? И чем думали? Вот слово и вот. Эти два нельзя пропускать.
На обратном пути куратор грустила:
— Все-таки по шапке получили.
— Зато сохранили одно слово из трех.
На прошлой работе я по совместительству был главным редактором журнала подразделения. После меня статьи утверждала куратор, после нее — руководитель подразделения. Я отвечал за качество, куратор — за идеологию. Журнал должен был развлекать, учить и мотивировать.
Сначала мы с куратором и авторами составляли план нового номера. Решали, какие темы осветить, под каким углом и в каких выражениях. Потом шли творить. Я получал материал от авторов, редактировал и сразу же цензурировал. Показывал куратору, и с нею проверял, не осталось ли чего запрещенного. После этого мы вдвоем шли к руководителю и слушали его замечания.
Самоцензура была обоснованной, это все-таки корпоративный журнал. Но часто мы с куратором стремились предугадывать замечания. Цензура «на упреждение» угнетала. Казалось, что мы бегаем в загоне со стеклянным ограждением, но не по всей доступной площади, а по лоскуту, который хорошо изучили. Да, получая критику, мы уже нащупали несколько участков ограждения, но в остальном ограничили лоскут собственными опасениями: «Наверное, здесь стекло. Проверять не будем, чтобы об него не удариться».
Один автор принес кроссворд из профессиональных терминов. Три слова показались мне конфиденциальными, но я решил не удалять их раньше времени. Куратор посмотрела на кроссворд и тоже отметила эти три слова:
— Давай их уберем. Руководитель все равно не пропустит.
— Считаю, можно показать и так. Вдруг ошибаемся?
Я убедил ее стукнуться головой о предполагаемое стекло. Мы понесли журнал руководителю. Изучив кроссворд, он нахмурился:
— Вы куда смотрели? И чем думали? Вот слово и вот. Эти два нельзя пропускать.
На обратном пути куратор грустила:
— Все-таки по шапке получили.
— Зато сохранили одно слово из трех.
Сначала мы с куратором и авторами составляли план нового номера. Решали, какие темы осветить, под каким углом и в каких выражениях. Потом шли творить. Я получал материал от авторов, редактировал и сразу же цензурировал. Показывал куратору, и с нею проверял, не осталось ли чего запрещенного. После этого мы вдвоем шли к руководителю и слушали его замечания.
Самоцензура была обоснованной, это все-таки корпоративный журнал. Но часто мы с куратором стремились предугадывать замечания. Цензура «на упреждение» угнетала. Казалось, что мы бегаем в загоне со стеклянным ограждением, но не по всей доступной площади, а по лоскуту, который хорошо изучили. Да, получая критику, мы уже нащупали несколько участков ограждения, но в остальном ограничили лоскут собственными опасениями: «Наверное, здесь стекло. Проверять не будем, чтобы об него не удариться».
Один автор принес кроссворд из профессиональных терминов. Три слова показались мне конфиденциальными, но я решил не удалять их раньше времени. Куратор посмотрела на кроссворд и тоже отметила эти три слова:
— Давай их уберем. Руководитель все равно не пропустит.
— Считаю, можно показать и так. Вдруг ошибаемся?
Я убедил ее стукнуться головой о предполагаемое стекло. Мы понесли журнал руководителю. Изучив кроссворд, он нахмурился:
— Вы куда смотрели? И чем думали? Вот слово и вот. Эти два нельзя пропускать.
На обратном пути куратор грустила:
— Все-таки по шапке получили.
— Зато сохранили одно слово из трех.
Каждый человек нам что-то позволяет, а что-то не позволяет. Например, ему всегда можно звонить в десять вечера, а в одиннадцать — только в экстренных случаях. На границе дозволенного и недозволенного стоит толстая невидимая стена. Биться о стену больно. Каждая попытка нарушения границы раздражает человека, и раздражение рикошетит в нас гневом или обидой.
Этих стен множество. Все параметры всех вероятных действий делятся на дозволенные и недозволенные: время звонков, характер просьб, шутки, вопросы, уменьшительно-ласкательные суффиксы. В совокупности стены ограничивают территорию, на которой мы можем резвиться в свое удовольствие. Человек тоже получает от нас территорию дозволенного, и мы раздражаемся, когда он вырывается за границы.
Разные люди предоставляют нам разную территорию: незнакомцы — маленькую, добрые друзья — большую. Безграничных территорий не бывает, как бы сильно кто-то нас ни любил.
Границы изменчивы. Развитие отношений тождественно взаимному расширению территорий: нам позволяют больше, мы позволяем больше. Границы сужаются, к примеру, после долгого периода без общения или после настойчивых попыток их нарушить. «Ты снова позвонил мне из‑за пустяка в два часа ночи?! Прости, но я внесу твой номер в черный список». Также границы изменяются на короткий срок при изменении настроения.
Эта глава не о том, как расширять территорию, а о том, как составлять ее карту.
Этих стен множество. Все параметры всех вероятных действий делятся на дозволенные и недозволенные: время звонков, характер просьб, шутки, вопросы, уменьшительно-ласкательные суффиксы. В совокупности стены ограничивают территорию, на которой мы можем резвиться в свое удовольствие. Человек тоже получает от нас территорию дозволенного, и мы раздражаемся, когда он вырывается за границы.
Разные люди предоставляют нам разную территорию: незнакомцы — маленькую, добрые друзья — большую. Безграничных территорий не бывает, как бы сильно кто-то нас ни любил.
Границы изменчивы. Развитие отношений тождественно взаимному расширению территорий: нам позволяют больше, мы позволяем больше. Границы сужаются, к примеру, после долгого периода без общения или после настойчивых попыток их нарушить. «Ты снова позвонил мне из‑за пустяка в два часа ночи?! Прости, но я внесу твой номер в черный список». Также границы изменяются на короткий срок при изменении настроения.
Эта глава не о том, как расширять территорию, а о том, как составлять ее карту.
Никто не знает всех своих возможностей
РЕАЛЬНЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ в отношениях с людьми издалека не просчитываются.
Очевидно, взаимные территории дозволенного не зеркальны. Если мы позволяем человеку посылать нас за кофе с круассанами, это еще не значит, что можно послать и его. Карта границ, которые возвели мы, не помогает разглядеть границы, возведенные для нас.
Иногда человек четко проговаривает, что нельзя, а что можно: «Я согласна съездить в гости к твоим родственникам, только без ночевки и застольного караоке». Но обычно нам приходится гадать: «Я хочу свозить ее к своим родственникам, но не представляю, как она на всё отреагирует».
Узнать расположение невидимой стены можно как минимум двумя способами:
Очевидно, взаимные территории дозволенного не зеркальны. Если мы позволяем человеку посылать нас за кофе с круассанами, это еще не значит, что можно послать и его. Карта границ, которые возвели мы, не помогает разглядеть границы, возведенные для нас.
Иногда человек четко проговаривает, что нельзя, а что можно: «Я согласна съездить в гости к твоим родственникам, только без ночевки и застольного караоке». Но обычно нам приходится гадать: «Я хочу свозить ее к своим родственникам, но не представляю, как она на всё отреагирует».
Узнать расположение невидимой стены можно как минимум двумя способами:
— спросить,
— удариться об нее.
— удариться об нее.
Спрашивать не особо эффективно. Человек либо путается, потому что прогнозировать свои эмоции нелегко, либо старается сберечь пространство для маневра на будущее: «Мог бы я взять твою собаку на неделю? Чисто теоретически? Думаю, нет. Я никогда собак не держал». Неясно, мы разведали реальное ограничение или мысленное.
Второй способ мигом сметает мысленные ограничения: «Что?! Взять твою собаку? Завтра? На неделю?! Э‑э-э… Хорошо. Только ты напиши подробную инструкцию к ней». Если же не сметает, то ограничения не мысленные, а реальные: «С ума сошел? Я многое готов для тебя сделать, но собаку взять не проси». Достаем карандаш, дополняем карту.
Биться о стену неприятно, но необязательно прыгать в неизвестность с разбега: «Привет! Я еду в отпуск! Приюти мою собаку, пожалуйста. Вот миска, вот намордник, вот Пират. Я опаздываю. Расскажу, чем его кормить, по телефону». Можно двигаться ощупью и шагать на новую территорию с осторожностью: «Ты меня очень выручишь, если завтра возьмешь мою собаку на неделю».
Второй способ мигом сметает мысленные ограничения: «Что?! Взять твою собаку? Завтра? На неделю?! Э‑э-э… Хорошо. Только ты напиши подробную инструкцию к ней». Если же не сметает, то ограничения не мысленные, а реальные: «С ума сошел? Я многое готов для тебя сделать, но собаку взять не проси». Достаем карандаш, дополняем карту.
Биться о стену неприятно, но необязательно прыгать в неизвестность с разбега: «Привет! Я еду в отпуск! Приюти мою собаку, пожалуйста. Вот миска, вот намордник, вот Пират. Я опаздываю. Расскажу, чем его кормить, по телефону». Можно двигаться ощупью и шагать на новую территорию с осторожностью: «Ты меня очень выручишь, если завтра возьмешь мою собаку на неделю».
Мы с девушкой больше полугода выстраивали взаимные отношения. Успели через многое пройти: праздники, путешествия, элементы быта, знакомства с родителями. Но в одном из направлений я двигаться не решался. Думал: «Пожалуй, слишком рано. Мы еще не готовы. Она меня не поймет». Я представлял невидимые стены и свои возможные ушибы. А потом рискнул и шагнул. Затащил девушку на концерт рэпера Оксимирона, в восьмитысячную толпу. В тот вечер многое прояснилось. Я узнал, что она не любит яростную мясорубку в ближних рядах и не готова долго выносить табачный дым, зато согласна слушать рэп на любой громкости. С точными знаниями стало легче жить, чем с призрачными опасениями.
Мы с девушкой больше полугода выстраивали взаимные отношения. Успели через многое пройти: праздники, путешествия, элементы быта, знакомства с родителями. Но в одном из направлений я двигаться не решался. Думал: «Пожалуй, слишком рано. Мы еще не готовы. Она меня не поймет». Я представлял невидимые стены и свои возможные ушибы. А потом рискнул и шагнул. Затащил девушку на концерт рэпера Оксимирона, в восьмитысячную толпу. В тот вечер многое прояснилось. Я узнал, что она не любит яростную мясорубку в ближних рядах и не готова долго выносить табачный дым, зато согласна слушать рэп на любой громкости. С точными знаниями стало легче жить, чем с призрачными опасениями.
Вся трудность в том, что легкие удары пугают нас почти так же, как сильные. Критика в любой форме за касание стены воспринимается как щелчок по носу. Это не больно, но очень обидно: мы уже не дети, чтобы нас осаживали, ставили на место и щелкали по носу. Поэтому мы всякий раз умело останавливаемся в метре от стены.
На деле до стены могут быть километры. Но общественное мнение, воображение, жизненный опыт говорят нам: «Дальше не ходи. Щелчок по носу неизбежен». Чем старше мы становимся, тем больше границ не нащупываем, а просчитываем. И потом отказываемся от дозволенного, думая, что оно находится за стеной. Не просим, не требуем, не предлагаем и не поступаем так, как нам хочется.
Пока не потрогаешь невидимую стену, нельзя быть уверенным, что она существует.
Притча о лягушках учит, что советчики, зеваки и завистники порой ошибаются. Во‑первых, не факт, что они лично проверяли те границы, о которых рассказывают. Во-вторых, границы у всех индивидуальные, тем более в отношениях. Если пять журналистов не смогли добиться интервью от известной личности, это не значит, что ни у кого не получится. Шестой может произвести на личность и ее секретаря более приятное впечатление, встретить другое отношение — и сделать большое интервью.
Притча о змее учит, что воображение порой ошибается. Крестьянин прав в том, что беспокоился за свою жизнь. Но самые опасные границы в отношениях не невидимые. Они помечены краской, колючей проволокой и табличками «Не влезай — убьет». Нельзя сопротивляться полицейскому, изменять жене или богохульствовать при священнике, и раздумывать нечего. Но когда есть раздумья, приводящие к «А вдруг?» или даже к «Нет, мне этого точно не позволят», тогда есть непременный шанс, что позволят.
Притча о слоне учит, что жизненный опыт порой ошибается. Люди меняются, пусть и со скоростью движения тектонических плит. А еще меняются наши отношения с ними. Сейчас я твердо знаю, что отец не поедет со мной в Прагу. Знаю, что мама поедет, но не позволит угостить себя ужином в ресторане. Знаю, что брат поедет и позволит угостить, но не станет играть в салочки на Вацлавской площади. Однако однажды что-нибудь изменится. Но я не узнаю, если не осмелюсь проверять время от времени.
Натыкаясь на невидимую стену, мы теряем меньше, чем нам кажется. Боль в виде гнева и обиды окружающих не должна пугать того, кто прочитал Дейла Карнеги. А «щелчки по носу»… Они даже полезны. Но об этом — через пару глав.
На деле до стены могут быть километры. Но общественное мнение, воображение, жизненный опыт говорят нам: «Дальше не ходи. Щелчок по носу неизбежен». Чем старше мы становимся, тем больше границ не нащупываем, а просчитываем. И потом отказываемся от дозволенного, думая, что оно находится за стеной. Не просим, не требуем, не предлагаем и не поступаем так, как нам хочется.
Пока не потрогаешь невидимую стену, нельзя быть уверенным, что она существует.
Притча о лягушках учит, что советчики, зеваки и завистники порой ошибаются. Во‑первых, не факт, что они лично проверяли те границы, о которых рассказывают. Во-вторых, границы у всех индивидуальные, тем более в отношениях. Если пять журналистов не смогли добиться интервью от известной личности, это не значит, что ни у кого не получится. Шестой может произвести на личность и ее секретаря более приятное впечатление, встретить другое отношение — и сделать большое интервью.
Притча о змее учит, что воображение порой ошибается. Крестьянин прав в том, что беспокоился за свою жизнь. Но самые опасные границы в отношениях не невидимые. Они помечены краской, колючей проволокой и табличками «Не влезай — убьет». Нельзя сопротивляться полицейскому, изменять жене или богохульствовать при священнике, и раздумывать нечего. Но когда есть раздумья, приводящие к «А вдруг?» или даже к «Нет, мне этого точно не позволят», тогда есть непременный шанс, что позволят.
Притча о слоне учит, что жизненный опыт порой ошибается. Люди меняются, пусть и со скоростью движения тектонических плит. А еще меняются наши отношения с ними. Сейчас я твердо знаю, что отец не поедет со мной в Прагу. Знаю, что мама поедет, но не позволит угостить себя ужином в ресторане. Знаю, что брат поедет и позволит угостить, но не станет играть в салочки на Вацлавской площади. Однако однажды что-нибудь изменится. Но я не узнаю, если не осмелюсь проверять время от времени.
Натыкаясь на невидимую стену, мы теряем меньше, чем нам кажется. Боль в виде гнева и обиды окружающих не должна пугать того, кто прочитал Дейла Карнеги. А «щелчки по носу»… Они даже полезны. Но об этом — через пару глав.
Открытие новых возможностей затмевает легкие ушибы
Из наблюдений и со слов можно узнать о человеке многое: характер, привычки, интересы, болевые точки. Достаточно, чтобы развивать отношения. Но извлекать из отношений максимум можно лишь методом проб и ошибок. Границы того, что нам дозволено, непредсказуемы и часто не видны. Определить их положение можно, лишь натыкаясь на понятное раздражение.
